Новости дня XX - страница 7


и Делл сели в такси, которым правил один знакомый парень, и все стали

бросать в них рис, и Джо обнаружил, что ему к пиджаку пришпилили бумажку:

"Молодожен", и Делл все плакала и плакала, и, когда они приехали домой,

заперлась в ванной, и, как он ни окликал ее, не хотела отвечать, и он

испугался, что она упала в обморок.

Джо снял новую синюю куртку и крахмальный воротничок с галстуком и

ходил по комнате, не зная, что предпринять. Было шесть часов вечера. В

полночь он должен был быть на корабле, так как они на рассвете уходили во

Францию. Он не знал, что ему делать. Он подумал, что ей, может быть,

захочется поесть, и поджарил на плите яичницу с ветчиной. Когда все

остыло, а Джо ходил взад и вперед и вполголоса ругался, Делл вышла из

ванной как ни в чем не бывало, свежая и розовая. Она сказала, что есть ей

не хочется, а пойдем-ка лучше в кино.

- Но, солнышко, - сказал Джо, - я же в двенадцать ухожу в плаванье.

Она опять заплакала, и он покраснел и ужасно смутился. Она прижалась к

нему и сказала:

- Мы не будем сидеть до конца. Мы вернемся вовремя.

Он обхватил ее и начал тискать, но она решительно отстранила его и

сказала:

- Потом.

Джо не мог смотреть на экран. Когда они вернулись домой, было уже

десять. Она позволила ему раздеть ее, но сейчас же прыгнула в кровать и

завернулась в простыню и захныкала, что боится забеременеть, пускай он

потерпит, покуда она разузнает, как избежать беременности, Она только и

позволила, что полежать рядом с ней, а потом оказалось уже десять минут

двенадцатого, и ему пришлось наспех одеться и бежать в порт. Старый негр

перевез его на лодке к пароходу. Безлунная весенняя ночь пряно пахла. Он

услышал над головой курлыканье и прищурил глава, пытаясь разглядеть птиц,

пролетавших под бледными звездами.

- Это гуси, хозяин, - тихонько сказал старый негр.

Когда он взобрался на палубу, все принялись дразнить его и говорить,

что он ужасно осунулся. Джо не знал, что сказать, и стал хвастать, и

отшучиваться, и врать почем вря.


^ НОВОСТИ ДНЯ XXI


Прощай Бродвей

Франция алло

Нас десять миллионов


ВОСЬМИЛЕТНИЙ МАЛЬЧИК ВЫСТРЕЛОМ ИЗ ВИНТОВКИ УБИТ СВОИМ ТОВАРИЩЕМ


полиция уже довела до нашего сведения, что всякого рода увеселения в

Париже должны носить не публичный, но строго интимный характер и быть

ограничены в смысле времени; мы и без того уделяем слишком много внимания

танцам

капиталовложения возросли на 104%, в то время как торговый оборот

достиг 520%


^ ГЕРМАНИЯ ПОТЕРЯЛА КОНТРОЛЬ НАД ГАВАЙСКИМ САХАРОМ


попытки большевистского правительства добиться путем переговоров о

перемирии эвакуации из России северо-американских и союзных войск не

встречают серьезного отношения


^ БРИТАНСКИЙ ЛЕТЧИК СРАЖАЕТСЯ С ШЕСТЬЮДЕСЯТЬЮ ВРАГАМИ


Сербы продвинулись на 10 миль;

заняли 10 городов;

угрожают Прилепу


Почтенье

м-р Цип Цип Цип

Как вы чувствуете себя

Почтенье

м-р Цип Цип Цип

Вас постригли точка в точку

Вас постригли точка в точку

Вас постригли точка в точку как меня


^ ПО СЛУХАМ ЛЕНИН ЖИВ


РУКОПЛЕСКАНИЯ И СЛЕЗЫ НА ТОРЖЕСТВЕННОМ СОБРАНИИ В "ИППОДРОМЕ"


в моем распоряжении имеются бесчисленные и вполне достоверные

свидетельства невероятной жестокости Гинденбурга; подробности столь

ужасны, что их невозможно огласить в печати. Они говорят об изнасилованных

женщинах и девушках, о самоубийствах и невинной крови, обагряющей стопы

Гинденбурга


^ ПАДЕНИЕ РОЖДАЕМОСТИ И БРАКОВ КАК СЛЕДСТВИЕ ВОЙНЫ


Прахом к праху отыдешь

Пеплом в землю уйдешь

От гранаты спасешься

Под шрапнель попадешь


^ КАМЕРА-ОБСКУРА (29)


дождевые капли падают одна за другой с конского каштана над беседкой на

стол в пустынном саду пивной и размокший гравий и мой стриженый череп по

которому осторожно скользят взад и вперед мои пальцы ощупывая пушистые

шишки и впадины

весна и мы только что купались в Марне выше по берегу где-то за жирными

тучами на горизонте стучат молотком по жестяной крыше в дождь "весной

после купанья в Марне этот стук молотка где-то на севере вколачивает в

наши уши мысль о смерти

хмельная мысль о смерти просачивается в весеннюю кровь пульсирующую в

сожженной солнцем шее вверх и вниз по животу под тугим кушаком зудит как

коньяк в пальцах моих ног и ушных мочках и пальцах поглаживающих пушистый

коротко остриженный череп

робкие щекочущие пальцы ощупывают очертание твердого бессмертного

черепа под мясом скелет с черепом в очках сидит в саду под сияющими

редкими дождевыми каплями в новой защитной форме в моем двадцатилетнем

теле которое плавало в Марне в бело-красных полосатых трусах в Шалоне

весной.


^ РИЧАРД ЭЛСУЭРС СЕВЕДЖ


Когда Дик был маленький, он ничего не знал о своем отце, но по вечерам,

готовя в своей каморке на чердаке школьные уроки, он иногда думал о нем;

он кидался на кровать и лежал на спине, пытаясь вспомнить, как он

выглядел, и Оук-парк, и что было до того, как мама стала такой несчастной

и им пришлось перебраться на восток и поселиться у тети Беатрисы. Пахнет

вежеталем и сигарным дымом, и он сидит на спинке коврового дивана рядом с

толстым мужчиной в панаме, и, когда тот начинает хохотать, диван трясется:

он хватается за папину спину и колотит его по руке выше локтя, и мускулы

на руке твердые, как стул или стол, и, когда папа хохочет, смех эхом

отдается у него в спине. "Дики, убери грязные ноги с моего костюма", и он

ползает на четвереньках в солнечных лучах, льющихся сквозь кружевные

занавески, и пытается сорвать с ковра большие, пурпурные розы; они все

стоят перед красным автомобилем, и у папы красное лицо, и он пахнет

подмышками, и кругом появляется белый пар, и все говорят:

"Предохранительный клапан". Папа и мама обедают внизу, и у них гости, и

вино, и новый лакей, и, должно быть, всем очень весело, потому что они

беспрерывно смеются, и ножи и вилки все время стучат: клик-клик; папа

ловит его - он подглядывает в ночной рубашке из-за портьер - и выходит к

нему ужасно веселый и возбужденный, от него пахнет вином, и он шлепает

его, и мама выходит и говорит: "Генри, не бей ребенка", и они стоят за

портьерами и шипят друг на друга сдавленными голосами, потому что рядом

гости, и мама хватает Дика и несет его, плача, наверх, на ней вечернее

платье, все в кружевах и рюшках, с большими шелковыми буфами; от

прикосновения к шелку у него ноют зубы, мурашки бегают по спине. У него и

у Генри желтые пальто с карманами, как у взрослых, и желтые кепи, и он

потерял пуговку со своего кепи. И все время солнце и ветер. Дик уставал и

слабел, когда пытался вспомнить все это, и был до того захвачен, что никак

не мог сосредоточиться на завтрашних уроках, и доставал "Двадцать тысяч

миль под водой", спрятанные под матрацем, так как мама отнимала у него все

книги, не имевшие прямого касательства к урокам, и сначала только

заглядывал в книгу, а потом забывал за чтением все на свете и назавтра не

знал ни одного Урока.

Тем не менее он учился очень хорошо, и учительницы любили его, в

особенности мисс Тизл, учительница английского, за то, что у него были

хорошие манеры и он умел говорить разные пустяки, которые не были дерзки и

в то же время смешили их. Мисс Тизл говорила, что он пишет определенно

неплохие английские сочинения. Однажды он послал ей к рождеству сочиненное

им стихотвореньице про младенца Христа и трех волхвов, и она заявила, что

у него есть дарование.

Чем больше ему нравилось в школе, тем неприятней становилось дома. Тетя

Беатриса брюзжала и брюзжала с утра до вечера, как будто бы он сам не

знал, что он и его мать едят ее хлеб и спят под ее крышей; но они же

платят за стол и квартиру, верно ведь? - ну, правда, не столько, сколько

платят майор Глен и его жена или доктор Керн, - а работают они во всяком

случае так много, что окупают себя. Он слышал, как миссис Глен говорила

пришедшему в гости мистеру Этвуду, когда тети Беатрисы не было в комнате,

что это просто стыд и срам, что бедненькая миссис Севедж, такая прелестная

женщина, и притом такая набожная, да еще генеральская дочь, принуждена

работать, как поденщица, на свою сестру - сварливую старую деву, дерущую

такие дикие цены, правда, хозяйство у нее замечательное и стол отличный,

совсем не как в пансионе, а скорей как в самой аристократической семье,

прямо счастье, что удалось найти такой дом в Трентоне, в этом коммерческом

городе, где столько рабочих и инородцев; какая жалость, что дочерям

генерала Элсуэрса приходится содержать пансион; Дик подумал про себя, что

миссис Глен могла бы обмолвиться и о том, как он выгребает золу и убирает

снег и тому подобное. Все же не следует отрывать от занятий и нагружать

домашней работой ученика средней школы.

Доктор Этвуд был настоятелем англиканской церкви св.Гавриила. Дик пел

там в хоре каждое воскресенье по два раза, в то время как его мать и брат

Генри, который был на три года старше его и служил в Филадельфии в

чертежном бюро и приезжал домой только в конце недели, сидели на удобной

скамье. Мама любила церковь св.Гавриила, потому что все в ней было на

английский лад, крестные ходы и даже ладан. А Дик ненавидел ее за то, что

он должен был петь в хоре и беречь свой стихарь, и у него никогда не было

карманных денег, и он не мог играть в кости за скамьей в ризнице, и ему

вечно выпадало сторожить у двери и шептать: "Прячьте", когда кто-нибудь

входил.

Однажды в воскресенье, вскоре после того, как ему исполнилось

тринадцать лет, он шел домой из церкви с мамой и Генри; он был голоден и

всю дорогу гадал, будут ли к обеду жареные цыплята. Все трое как раз

поднимались на крыльцо, мама слегка опиралась на руку Дика, и пурпурные и

зеленые маки на ее широкополой шляпе покачивались в лучах октябрьского

солнца, как вдруг он увидел за стеклянной парадной дверью встревоженное

худое лицо тети Беатрисы.

- Леона, - сказала она взволнованным и укоризненным тоном, - он здесь.

- Кто, дорогая Беатриса?

- Ты сама знаешь... Я не знаю, что делать... Он говорит, что ему нужно

повидаться с тобой. Я просила его обождать внизу, в передней, из-за...

э-э... наших друзей.

- Господи боже мой, Беатриса, неужели я еще не достаточно страдала

из-за него?

Мама опустилась в передней на скамейку под оленьими рогами, служившими

вешалкой для шляп. Дик и Генри удивленно смотрели на бледные лица женщин.

Тетя Беатриса поджала губы и сказала неприязненно:

- Дети, пойдите-ка пройдитесь по улице. Прямо невозможно - два взрослых

лодыря весь день бродят по дому. Ровно в половине второго будет обед, и вы

вернетесь... А теперь марш.

- Что случилось с тетей Беатрисой? - спросил Дик, когда они вышли на

улицу.

- Спятила, должно быть... Терпеть ее не могу, - сказал Генри

высокомерно.

Дик шел, ударяя носками по панели.

- Послушай-ка, сходим выпьем содовой... У Драйера замечательная

содовая.

- Деньги есть?

Дик покачал головой.

- Не воображай, пожалуйста, что я тебя стану угощать... Черт возьми, до

чего поганая дыра этот Трентон... Я видел в Филадельфии одно заведение

минеральных вод, так там содовый сифон был длиной в полквартала.

- Да что ты!

- Держу пари, Дик, что ты не помнишь, как мы жили в Оук-парке... Да,

Чикаго - это город!

- Конечно, помню... Мы с тобой еще ходили в детский сад, и папа там

был, и вообще.

- Фу черт, как курить хочется!

- Мама заметит.

- А мне плевать, пускай замечает.

Когда они пришли домой, тетя Беатриса встретила их у парадной с кислой,

как лимон, миной, и сказала, чтобы они спустились в нижний этаж. Мама

хочет поговорить с ними. На черной лестнице пахло воскресным обедом и

куриным фаршем. Они ползли вниз как можно медленней - должно быть, опять

скандал из-за того, что Генри курит. Мама сидела в темной передней нижнего

этажа. При свете стенного газового рожка Дик не мог разглядеть лицо

мужчины. Мама пошла им навстречу, и тут они увидели, что у нее красные

глаза.

- Дети, это ваш отец, - сказала она слабым голосом. Слезы потекли по ее

лицу.

У мужчины была седая, бесформенная голова, волосы коротко острижены,

веки красные и без ресниц, глаза того же цвета, что и лицо. Дик испугался.

Он видел этого человека, когда был маленьким, только это не папа.

- Ради бога, перестань реветь, Леона, - сказал мужчина слезливым

голосом. Стоя и разглядывая мальчиков в упор, он слегка пошатывался,

словно у него подгибались колени. - Славные ребятишки, Леона... Должно

быть, они не часто вспоминают о своем бедном, старом папе.

Все четверо стояли, не говоря ни слова, в темной передней, среди

жирных, душных запахов воскресного обеда, доносившихся из кухни. Дик

почувствовал, что ему нужно заговорить, но в глотке застрял ком. Он

пролепетал:

- В-в-вы были больны?

Мужчина повернулся к маме.

- Ты им лучше все расскажи, когда я уйду... Не щади меня. Меня никто

никогда не щадил... Не глядите на меня, как на привидение, мальчики, я вас

не обижу. - Нижнюю часть его лица передернула нервная судорога. - Меня

самого всю жизнь все обижали... Да, от Оук-парка досюда - далекий путь...

Я только хотел поглядеть на вас, будьте здоровы... Я думаю, людям,

подобным мне, лучше уходить черным ходом... Ровно в одиннадцать жду тебя в

банке, Леона, больше я уже никогда ни о чем тебя не попрошу.

Когда открылась дверь и отраженный солнечный свет затопил переднюю,

газовый рожок побагровел. Дик трясся от страха, что мужчина поцелует его,

но тот лишь потрепал их дрожащей рукой по плечу. Одежда висела на нем

мешком, и он, по-видимому, с трудом волочил ноги в широких ботинках по

ступенькам, ведущим на улицу.

Мама захлопнула дверь.

- Он едет на Кубу, - сказала она. - Больше мы его не увидим. Надеюсь,

бог простит ему все, а ваша бедная мать простить не может. По крайней мере

он вырвался из этого ада.

- Где он был? - спросил Генри деловым тоном.

- В Атланте.

Дик убежал наверх, на чердак, в свою комнату, и, всхлипывая, повалился

на кровать.

Ни тот ни другой не сошли вниз к обеду, хоть они и были голодны и на

лестнице вкусно пахло жареными цыплятами. Когда Перл мыла посуду, Дик

спустился на цыпочках в кухню и выклянчил у нее целую тарелку с жареным

цыпленком, фаршем и картошкой; она сказала, чтобы он шел на задний двор и

ел поскорей, потому что у нее сегодня выходной день и ей нужно еще

перемыть всю посуду. Он сел на пыльную стремянку в буфетной и стал есть.

Он с трудом глотал куски, его горло как-то странно окостенело. Когда он

кончил есть, Перл заставила его вытереть вместе с ней тарелки.


Летом его устроили мальчиком на побегушках в небольшую гостиницу в

Бей-Хеде, которую содержала одна дама, прихожанка доктора Этвуда. Перед

отъездом майор Глен и его супруга, самые почетные тетины постояльцы, дали

ему бумажку в пять долларов на карманные расходы и "Маленького пастуха

грядущего царства" для вагонного чтения. Доктор Этвуд попросил его

остаться в воскресенье после урока закона божьего и рассказал ему притчу о

таланте (*9), которую Дик и так знал назубок, потому что доктор Этвуд

четыре раза в год произносил проповедь на эту тему, и показал ему письмо

от директора Кентской школы о том, что в будущем году он будет принят

стипендиатом, и сказал, что он должен усердно учиться, ибо господу угодно,

чтобы каждый из нас трудился сообразно своим способностям. Затем он

рассказал ему то немногое, что следует знать подрастающему мальчику, и

сказал, что он должен избегать соблазнов и оставаться чистым душой и

телом, дабы достойно служить господу и блюсти себя для той прелестной

чистой девушки, которая некогда будет его женой, все же прочее неизбежно

приводит к помешательству и болезням. Дик ушел с горящими щеками.

В "Бейвью" все складывалось, в общем, недурно, только все жильцы и

прислуга были старики; лишь Скинни Меррей, второй мальчик на побегушках,

был почти одних лет с ним - высокий, светловолосый парнишка, ни о чем не

умевший толком поговорить. Он был года на два старше Дика. Они спали на

двух койках в тесной, душной каморке под самой крышей, которая к вечеру

так накалялась, что к ней больно было прикоснуться. Через тонкую

перегородку они слышали, как в соседней комнате возятся и хихикают, ложась

спать, служанки. Дику были омерзительны эти звуки, и бабий дух, и запах

дешевой пудры, проникавший сквозь щели в стене. В особенно жаркие ночи он

и Скинни вынимали оконную раму и ползли вдоль кровельного желоба на

плоскую крышу верхней веранды. Там их терзали москиты, но все-таки это

было лучше, чем лежать без сна на койках. Однажды служанки выглянули из

окна и увидели, как они ползут вдоль желоба, и подняли страшный крик,

будто мальчишки подглядывают, и пригрозили пожаловаться хозяйке, и они

перепугались до смерти и всю ночь строили планы, что они будут делать,

если их выгонят. Они отправятся в Барнегат и наймутся на рыболовное судно;

но наутро служанки никому не сказали ни слова. Дик был даже разочарован,

потому что ему надоело прислуживать и бегать на звонки вверх и вниз по

лестнице.

Скинни первому пришла идея завести побочный заработок - продавать

домашние сладости. Когда Дик получил от матери посылку с домашними

сладостями, он продал ее за четвертак одной из служанок. Миссис Севедж

еженедельно посылала по почте посылки с конфетами и постным сахаром, и Дик

и Скинни стали продавать их в коробочках постояльцам. Скинни покупал

коробочки и вообще делал большую часть работы, но Дик убедил его, что с

его стороны нечестно будет брать больше десяти процентов прибыли, так как

основной капитал принадлежит ему и его матери.

Следующим летом эта торговля конфетами развилась в целое предприятие.

Скинни трудился еще больше, чем в прошлом году, потому что Дик провел всю

зиму в частной школе и водился с богатыми мальчиками, родители которых

имели уйму денег. К счастью, никто из них не приехал на лето в Бей-Хед. Он

рассказывал Скинни про школу, декламировал баллады о святом Иоанне

Иерусалимском (*10) и святом Христофоре (*11), сочиненные им и

напечатанные в школьном журнале; он рассказывал ему, как он пел в алтаре,

и как прекрасна христианская вера, и как он играл левого аутсайда в

бейсбольной команде младших классов. Дик каждое воскресенье таскал Скинни

в маленькую английскую церковь, именовавшуюся церковью

Богоматери-на-водах. Дик обычно оставался в церкви после службы и обсуждал

разные канонические и обрядовые вопросы с мистером Терлоу, молодым

священником, который в конце концов позвал его к себе обедать и познакомил

со своей женой.

Супруги Терлоу жили в некрашеном бунгало с островерхой крышей на

песчаном строительном участке близ станции. Миссис Терлоу была смуглая

брюнетка с тонким орлиным носом и челкой, она курила сигареты и ненавидела

Бей-Хед. Она говорила, как ей скучно и как она шокирует всех пожилых

прихожанок, и Дику она показалась замечательной женщиной. Она была горячей

поклонницей "Светской жизни" и "Черной кошки" (*12) и разных книг,

считавшихся передовыми, и издевалась над попытками Эдвина вновь сделать

примитивное христианство ходовым, как она выражалась, товаром. Эдвин

Терлоу поднимал на нее бледные глаза с бесцветными ресницами и робко

лепетал:

- Не говори так, Хильда, - потом он оборачивался к Дику и мягко

9956543111065203.html
9956627098506221.html
9956799441436905.html
9956909128814790.html
9956942187912775.html